разрыв >>

Чернопят также легко миновал Грозовой лагерь, как миновал бы его в любой другой день. Он не был нужен там: никто не хватится отлучившегося на долгое время воителя, который чаще всего и проводил своё время между шелестящих крон или закапываясь под толщи снега. Вместо этого, тропинка Старой Гремящей Тропы вела его по привычке к Заброшенному Гнезду Двуногих, где Чернопят мог вдоволь отоспаться, в очередной раз говоря себе о том, что ему никто толком и не нужен. И пусть мех его насквозь провонял чужими территориями, а лапы всё ещё ныли от напряжения путешествия по толще льда, воитель вынуждал себя, выкидывая вперёд тело, идти и не думать ни о чём.

Его путешествие было довольно… продуктивным. И сытным. Впрочем, это всё, что он мог сказать, потому что мозг его постепенно отключался, и приходилось смотреть вниз, под лапы, чтобы видеть старые следы чудища двуногих, следуя по ним так, словно это чудище Чернопят желал убить одной когтистой лапой, а потом протащить через все границы разом, чтобы преподнести его Речному племени. Просто так, от нечего делать.

Но в какой-то момент старые следы скользнули вправо, а Чернопят остановился. И, не размениваясь на глупости, свернул влево, огибая ловко Заброшенное Гнездо Двуногих, к которому и выстраивал маршрут. Затем, он миновал остатки заснеженного лиственного леса мимо Лагеря Двуногих, и сам не заметил, как оказался за пределами знакомых ему троп.

В местах, не принадлежащих никому.

Это было не спонтанным решением, но инстинкт звал его туда по одной простой причине. Потому что в какой-то момент следы чудища были перебиты другими следами. Тонкими, чуть рваными, с крупными подушечками и аккуратными пальцами, с той поступью, которую Чернопят выследит и унюхает везде, потому что уже не первый раз охотится на эту птичку. Или, если быть точней, на этот огонёк.

Пожара не трудно заметить ещё издалека. Его яркая шубка выдаёт своего хозяина за версту, и Чернопят хохлится в недовольстве, стоит только глазам привычно прикипеть к тонкому стану, якобы спрятавшемуся меж ветвей деревьев. Рано или поздно он изваляет Пожара в грязи только для того, чтобы скрыть его от чужих взглядов. И тогда Чернопят решает поиграть.

Он делает огромный полукруг, прячась за редкими деревьями, но не сводит взгляда с Пожара. Временами, правда, янтарь глаз его соскакивает всего на лисий хвост, чтобы осмотреться, нет ли неприятелей? Но он не видит никого, а взгляд неизбежно возвращается к соплеменнику. Найдя подветренную сторону, кот делает шаг. За ним ещё один, и ещё, и ещё – он оставляет небольшую вереницу следов, делая шаги максимально широкими, чтобы оставить меньше своего присутствия здесь.

Но ветер в эту ночь не на стороне Чернопята, а потому резко меняется, начиная дуть не в морду, а из-за спины. В добавок ко всему, под лапами трещит ледяная корочка наста. И Чернопят выдыхает почти что раздражённо и озлобленно – на себя и на природу. В любой другой ситуации ему пришлось бы скачками нестись за ускользающей дичью.

Но Пожар не ускользал. Он сидел на ветке как огромная белка, не сменившая к сезону Голых Деревьев свою шкуру, будто бросала миру свою жертвенность. Или вызов. В случае Чернопята, это были слова-синонимы.

— Это мог быть барсук. Или лисица. Или кто-то покрупней. Звёзды смилостивились над тобой, Пожар.

Слова, слетевшие с губ грозового воителя, продолжали звучать с издёвкой. Он не обратил внимание на состояние, на настроение и, уж тем более, на расположение Пожара, задрав голову к веткам и остановившись ровно под ними.

— К тебе пришёл бродячий пёс. И он желает полакомиться твоими косточками.

Отредактировано Чернопят (18.09.2026 11:47:24)

Мимолётное «подмигивание» - мерцание - травянистого взгляда Пожара Чернопят встречает ещё большей усмешкой и медленно прикрывает глаза, отворачиваясь в сторону. Ему было бы проще, если бы воитель спрыгнул с дерева, растопырив лапы, и вонзился когтями прямо в хребет, в подреберье или в шею, чтобы прекратить бесполезное бегство и назревающие мысли в голове полосатого. Чернопят фыркает: собаки тоже не лазают по деревьям. Но Чернопят – да.

Деревья всегда были его стихией, возможностью спрятаться от чужих взглядов, притворяясь отдельной веткой, отростком, который подвязался к холодной коре дуба и оставался там до скончания лун. Сегодня Чернопят не был добычей. Сегодня он был хищником. Завтра – кто знает? Может быть, всё изменится. Нельзя расслабляться, потому что этот Цапов мир умеет разворачиваться задом в любой отстук сердца.

Сейчас он наблюдал картину, как огонь, поглощавший тонкое дерево на пустыре, вдруг отступил, позволяя самому грозовому войти в пламя и не сгореть. И Чернопят принимает его предложение также быстро, как пружинит задние лапы, отводит взгляд и прыгает ближе к рыжешкурому. Он встряхивается, приглаживая шерсть, что не особо-то и удаётся, и природная всклокоченность оставляет себе место на шкуре Чернопята, делая его визуально больше, чем он есть на самом деле. Опустив взгляд вниз, грозовой рассчитывает примерное расстояние, за которое надо будет успеть сгруппироваться на случай, если цепкие когти Пожара всё же схватят его за шерсть, едва он почувствует примеси речных ароматов.

- Я? – переспрашивает Чернопят и облизывает губы. Хвост его свободно повис с ветки и лениво смахнул запутавшиеся в шерсти снежинки. Взгляд янтарных глаз медленно скользнул с пустоты под лапами чуть вбок, на пальцы передних лап соплеменника. Виновники случившегося. Именно лапы Пожара были виновны в том, что он сейчас здесь, а не на мягком камне двуногих, стряхивая налетевший внутрь Заброшенного Гнезда снег.

- Просто ты шёл так, будто желал, чтобы весь лес обратил на тебя внимание. Я решил, что ты недостоин внимания леса. И пришёл.

Чернопят медленно выпрямляется. В каждом его движении скользит та леность, которой он постоянно пользуется. Но его широкие зрачки, устремлённые на лапы, а затем поднимающиеся вдоль сухосложенного тела Пожара, застревают в травянистом взгляде воителя. Чернопят говорит не словами – глазами: он – лучше; он – осторожней.

- Не удивлюсь, если всю свою дорогу ты топал как болотный вепрь. Тебя бы и котёнок выследил. Но выследил – я.

Остановившись на глазах соплеменника чуть дольше нужного, Чернопят резко вернул взгляд к далёкой-далёкой земли и вновь сгорбился.

- А вот что делаешь здесь ты – я не понимаю. Ждёшь, когда тебя подхватит шальная пернатая хищница? Не трать силы, Пожар, она тебя даже не поднимет. Скорей, изваляет в снегу, оставит пару отметин и отпустит с позором домой.

- Оказывает знаки внимания? – фыркнул в издёвке Чернопят. О, по Пожару плакали целые своды деревьев, в которых любой хищник увидит не кота, а белку. По Пожару плакали высокие травы, где его рыжая шерсть походила на лисью, из-за чего он мог привести плутовку за собой. Лес и впрямь оказывал ему слишком много знаков внимания. Но эти знаки были дурными, неправильными, искореняющими его важность перед Чернопятом: - Не льсти себе, мне не надо конкурировать с лесом за тебя. Стоит посмотреть вокруг – сплошной снег да грязь. И ты – светишься.

Чернопят снова вскидывается, выпрямившись, и показательно оглядывает территории. И впрямь: ни единого рыжего пятна – кругом сероватая из-за пропавшей луны белизна снега, тьма, черные ветки деревьев и голых кустов. Кругом степь, и там, дальше, голый лес, выглядящий в этот сезон по-настоящему угрожающе. Совсем как Чернопят.

- Верно. Я справился с тем, что может котёнок, - скрежещет он и хрипло усмехается, но в усмешке теперь сквозит не ехидство, а какая-то непонятная горечь от слов, что он скажет дальше: - А ты не смог и этого. Ты уверен, что Лугозвёзд поступил правильно, доверив тебе двух оруженосцев? Всё, чему ты можешь научить – это сверкать под светом луны и быть на виду с расстояния сотни лисьих хвостов перед хищниками.

С вызовом вернув взгляд Пожару, Чернопят, на этот раз не отвернулся. О, нет, он продолжил смотреть и медленно переместился по ветке – так, что она опасно склонилась к земле, не выдерживая ёрзаний полосатого грозового. Но теперь Чернопят обхватывал её по обе стороны передними лапами и удерживался на выпирающих косточках задних. Но смотрел прямо на Пожара.

- Впрочем, даже это у них получится лучше. Потому что они, даже не желая того, спрячутся в снегу. А вот ты продолжишь гореть, Пожар. Так же, как горят твои внутренности от всей твоей едкости. Смотри, как бы это не оплавило тебя окончательно.

Он подаётся чуть назад, когда ветер упрямо дует в спину – Предки, даже здесь этот злополучный ветер выдаёт его? – а Пожар тянется к нему. С какое-то мгновение Чернопят скользит взглядом по морде соплеменника и рассчитывает, за сколько стуков сердца он вцепится в глаза, запрещая Пожару так смотреть на него. Чернопят уже напрягает лапы, чтобы полоснуть Пожара в шею, потому что тот слишком близко… Но Пожар отстраняется, и Чернопят возвращает себе устойчивое положение.

Это длилось несколько секунд. Но для Чернопята это длилось вечность. Впрочем, слетевший с губ рыжего кота вопрос не удивляет. Чернопят знает, чем от него пахнет. Лишь усмехается и дарит Пожару снисходительный взгляд.

- А ты пахнешь лисьим помётом. Но я же не комментирую это.

Отредактировано Чернопят (18.09.2026 16:39:49)

Пожар не воспринимает слова всерьёз, и Чернопят злится и бесится где-то в глубине души. Глупые, глупейший кот в племени – этот Пожар. Ему прямым текстом говорят, что он слишком выделяется, из-за чего может подохнуть так же бесславно и глупо, как бесславно и глупо подох его же предводитель. Хотя, впрочем, славу он заимел. Но такую славу не пожелает себе никто. Чернопят зубами скрежещет, и устало приподнимает брови, когда Пожар птицей заливается.
Нет. Чернопят ошибся. Это точно не белка. Это точно не огонёк. Пожара кто-то укусил, пока Чернопят отсутствовал, и его поведение – характерные признаки бешенства. Поэтому, на всякий случай, Чернопят мягко отсаживается, двигаясь по ветке назад, пока его спина не коснётся древесного ствола.

- Ага. Как скажешь, - говорит Чернопят без привычного ехидства, и в голосе его звучит скука, смешанная с невысказанными словами ярости. Он прядает ухом и разворачивает морду на тёмные своды неба: - Эти вот тоже так говорили когда-то. А теперь сидят в заточении, потому что на Совете случилось какое-то дерьмо.

Эти – коты минувших лун – сидели в своих угодьях и восставали оттуда только лишь для того, чтобы шепнуть на ушко какую-то ересь целителю или предводителю, будто коты четырёх племён не могут сами решить, как им жить. И постоянно – постоянно, Цап их дери – смотрят на небо, будто верят в то, что Звёзды или Луна, или прабабки из Тигриного племени посмотрят и скажут: «О, малыш, да конечно, вот тебе много-много дичи, кушай, не напрягай коготочки».

Чернопят не смотрит на небо. Чернопят напрягает когти, лапы, зубы – всё тело для того, чтобы выжить. А такие как Пожар сидят на деревьях, ехидничают и упорно считают, что от любой напасти их защитят не собственные когти, а какие-то призраки, которые подуют, и враг сложится, превратившись в цветочек. Или снежинку. Или мышиный помёт.

Он молчит, не вставляя ни слова больше. Если Пожару так угодно – если ему нравится заливаться соловьём и привлекать внимание не только Чернопята, но и других; если ему хочется, чтобы о его шкуру другие марали когти, чтобы вгрызались в его мясо и пережевывали, вместо того, чтобы пытаться защитить себя – Чернопят умывает лапы. Слабость – это не защита, не причина и, тем более, не способ коммуникации с миром. Слабость – это слабость. Если Пожар не может защитить себя и соглашается с тем, что он, буквально, труп – это больше не Чернопята дело.

Он мог бы уйти. Но он не уходит. Он остаётся сидеть на ветке, вглядываясь в темноту, в отсутствие созвездий, которыми полосатый не любовался, но на которые ориентировался, когда начинал плутать по лесу. Он знал, какая звезда чаще всего бывает почти над лагерем, и шёл к ней упорно. А теперь над головой была беспросветная тьма. Такая же, какая была на сердце Чернопята.

- Зачем мне захватывать Речное племя? – он знал, что этот разговор настанет, потому что Пожар, сам того не подразумевая, уже подвёл их к нему. Оставалось только ждать, и Чернопят ждал, как ждал в засаде спрятавшуюся мышь: - Я пришёл посмотреть, чем они живут. В Голые Деревья все границы открыты, а ты не знал? Вставай на Озеро и катись, куда хочешь. Хоть в чужое подхвостие.

На словах о пушистых кисах губы полосатого трогает усмешка. Он бы не отказался поужинать с какой-нибудь хорошенькой пушистой кисой и, возможно, обменяться парой ласковых слов, уходя от насущных дел. Желательно, чтобы она была из другого племени, разумеется, чтобы потом не пересекаться и вовсе. Ничего, кроме разговоров, само собой.

Но речной воитель не был похож на пушистую кису, а ужин с ним не был похож ни на что, кроме попыток выгнать Чернопята с чужих территорий. Пожару об этом не обязательно знать.

- И, да, Пожар. Я разделил ужин с пушистой кисой. Кому-то надо это делать.

Чернопят фыркает.

«При чем тут Звёздные предки» - передразнивает кот Пожара в голове, и голос рыжешкурого соплеменника пискляво бьётся о черепную коробку и привычно оседает внутри. Он может рассказать миллион причин, почему во всём этом виновны Предки, но не собирается. Лимит слов, которые Чернопят собирался потратить на Пожара, давно истёк, и большую часть полосатый кот давал «в долг». Который сам Пожар, конечно же, не вернёт ему.

- При том, Пожар, - начинает Чернопят всё с той же скукой и ленью в голосе, будто объяснял маленькому котёнку азы жизни в племени и по сто раз отвечал на один и тот же вопрос: - Что каждый из тех, кто сейчас восседает там, на Звёздах, кричал своему племени: «Я сильный, я красивый, я умный, мной подавятся». Как видишь, не подавились.

Грозовой скорчил недовольную мину, мазнув взглядом по небу. Но небо не ответило ему ничем, кроме тёмного полотна. Это не раздражало – напротив, Чернопят уже давно не искал там помощи или ответов на вопросы. Наверное, с детства, когда у него не оставалось никого, кроме холодных безжизненных звёзд, в чьём лике он не видел ни мессию, ни спасителя.

Был только Клык Звёзд. Была только кровь. Был только сам Уголёк.

- Я привык разбираться в сортах тухлятины, - продолжает лениво цедить слова Чернопят, будто наедается снегом, но не проглатывает растаявшую воду, а выплёвывет её сквозь зубы обратно на землю: бесполезное, бесцельное занятие, выглядящее со стороны глупо. Так же глупо, как выглядит сдувшийся разговор с Пожаром: - Поэтому я и здесь. Хотя, нет, постой. Я назвал тебя лисьим дерьмом. Очевидно, уже перерос свои стандарты.

Он не отвечает Пожару на предложение словами, лишь разжимает лапы и подаётся телом вперёд, кренясь в сторону нетронутого сугроба где-то под лапами. В воздухе тело Чернопята совершает кувырок прежде, чем он сгруппировывается и роняет свою тушу в снег. Грозового прижимает гравитацией, вместе с головой скрывая в сугробе.

Чему бы в пору выбраться, но после падения Чернопят не двигается, остаётся внутри «крепости».

И замирает.

Пушистые хлопья снега обволакивают массивное тело Чернопята, утрамбовывая его всё глубже и глубже, точно Грозовой хоронит себя внутри в надежде на то, что с первыми днями тепла его тело всплывёт с оттепелью. Будто он уже представляет, как хищные птицы растащат его по кускам. Он злобно сжимает зубы, не позволяя себе открыть рта, оборачивается в слух, слышит скрежет снега под лапами Пожара. Слышит его дыхание, его мышиное сердцебиение. Напрягает лапы. И ждёт.

Чернопят умеет ждать: он это делает каждый день, когда охотится, когда выслеживает дичь, когда приносит в племя пищу и когда смотрит на целительскую палатку, считая количество вошедших и не вышедших котов. Когда смотрит на Каменный Карниз с мыслями, сколько дней потребуется Бурелому, чтобы захватить власть, а сколько – Лугозвёзду, чтобы лишить Бурелома титула глашатая. Сколько ещё времени понадобится, чтобы племя передумало и выбрало нового кандидата.

Сколько времени потребуется, чтобы услышать своё имя и «изгнание» - в одном предложении.

Ожидание окупается с лихвой. Пожар не разочаровывает, погружая своё тонкое рыжее тело в снег. Чернопяту хватает секунды, хватает касания, чтобы выпростать лапы, хватая когтями за плечи. И переворачивается, подминая Пожара под себя, мордой в снег. Чернопят нависает сверху, скользя одной лапой с плеча и тотчас опуская на голову соплеменника в желании утопить в снегу. Но сдерживает себя. Не сейчас. Ещё не время. Он не готов опуститься на дно и быть замеченным в убийстве соплеменника, даже если всё располагает к этому: нейтральные территории, отсутствие племени, отсутствие свидетелей. Лишь один вдвоём – в темноте, где даже Предки отвернулись от живых.

Звёзды не видят этого. Чернопят – видит.

- Сопротивляйся, Пожар, - рычит Чернопят, заходясь в ярости и бессильной злобе на себя и на рыжего Грозового: за то, что повёлся. За то, что поверил. За то, что сунулся в такую глупую ловушку. Чернопят научит Пожара тому, чему его не научил ни наставник, ни Клык Звёзд, ни последующие события правления предводителя прошлого – он научит Пожара видеть во всём угрозу и всегда быть готовой к ней. Даже от того, с кем они делят кров, дом и пищу. Грудная клетка полосатого ходит ходуном, и от этого ощущения безнаказанности и вседозволенности Грозовой ощущает себя так, словно он и впрямь может сделать что-то непоправимое даже без собственного желания: - Сопротивляйся, или я, клянусь Предками, сломаю тебе шею.

Остаётся дело за малым - убедить Пожара, что он не шутит. Впрочем, Чернопят уверен, что он справился как нельзя лучше.