племя, должность: речное племя, воитель пол, возраст: кот, 70 лун

вера в Звёздное племя: верит модель внешности: -

[indent]Змея сложно было не заметить, даже если очень постараться. Среди прибрежных ив он выглядел чересчур большим — будто не речной кот, а кто-то, кого принесло из других, более суровых мест. Кости у него были тяжёлые, лапы широкие, и ступал он так, что влажный песок под ними продавливался глубоко, а галька под когтями скрипела. Массивный, плотный, без лёгкости, какая свойственна большинству речных воителей. Он не был грузным, но каждое движение демонстрировало ту спокойную силу, что чувствуется в крупном звере. Шерсть у Змея была длинная, жёсткая на вид, тёмная, как дым от сырых веток. Основной окрас почти чёрный, но на груди, животе и внутренней стороне лап пробивался пепельно-серый подшёрсток. От этого он напоминал тучу, что висит низко над водой перед дождём. Уши венчали тёмные кисточки, которые делали его силуэт ещё выше, и без того заметный. В сумерках, у кромки воды, он и вовсе казался тенью.
[indent]Глаза у Змея были жёлтые, но не тёплые. В них не было янтарной мягкости, скорее холодный, ясный свет, какой бывает у звезды над чёрной водой. Смотрел он редко, но если уж поднимал взгляд, то вёл его прямо, не мигая. Некоторые коты от этого нервничали, другие начинали вспоминать, что у них где-то есть срочные дела. Шрамов на нём хватало. На широкой морде, под самым ухом, зиял рваный разрыв, который приподнимал угол губы и придавал его без того жёсткому виду почти волчье выражение. На боках белели старые отметины от когтей, затянувшиеся, но заметные на тёмной шерсти. Самый широкий шрам шёл через загривок, похожий на след чьих-то челюстей. Шерсть на этих местах росла вихрами, неровно, отчего Змей выглядел ещё более неприветливым и взъерошенным, чем был на самом деле.
[indent]Хвост у него был длинный, почти до земли. Даже когда Змей стоял спокойно, в нём не ощущалось расслабленности. Только выжидание, будто он может сорваться с места в любой момент. Рядом с поджарыми речными котами он смотрелся чужаком. Слишком большим и тихим, без грации, присущей соплеменникам. Красавцем его не назвать. Но и уродом не называли тоже, по крайней мере в морду. Слишком много в нём было тяжести и старых ран, которые не ждали одобрения. Кажется, будто он несёт следы бури, но стоит неколебимо, как и положено настоящей скале.

[indent]Нрав у Змея был тяжёлый, это признавали даже те, кто относился к нему хорошо. Он не был злым, но и доброты в нём было, словно мышь наплакала. Слишком уж часто он молчал, когда другие ждали слов, и слишком прямо резал правду, когда его всё-таки спрашивали. Если он что-то обещал, то делал. Без лишних напоминаний и без ожидания похвалы. Держать слово для него было так же естественно, как дышать.
[indent]Страха в нём не замечали даже в самые дрянные времена. Когда река выходила из берегов, а ветер ломал камыш, Змей не суетился и не метался вместе со всеми, а просто выполнял назначенную ему работу. Выносливости ему хватало на троих, и потому его часто ставили туда, где не справлялись более лёгкие лапы. Доверие у него нужно было заслужить, и не словами, а временем и поступками. Слабостей он не прощал, чужим жалобам не сочувствовал. Если спотыкаешься, он не даст упасть — но смотрит потом так, что лучше бы уж сам поднялся. Одиночество его не тяготило. Оно было ему привычно, как запах ила или холодная вода по утрам.
[indent]Он не лез в чужие разговоры и не искал тёплого бока рядом с кем-то на ночь. Котята его сторонились, ученики поглядывали с опаской, а старшие воины уважали, хоть и не стремились лишний раз задеть словом. Он не умел смягчать слова и не видел в этом нужды. Если кто-то ошибался — говорил об этом прямо, не оглядываясь на то, понравится ли это кому. За это его считали чересчур суровым, а кое-кто шёпотом называл бессердечным.
[indent]Только сам Змей знал, что тишина в пустом гнезде — не всегда покой. Иногда она была просто тишиной, от которой некуда деться. Он не признавался себе в этом, гнал подобные мысли, как гоняют назойливую мошкару. Но по ночам, когда лагерь затихал и слышно было лишь дыхание спящих, что-то внутри него сжималось — не от боли, а от глухого, застарелого чувства, будто он смотрит на чужое тепло со стороны. Он никогда не просился в чужие судьбы, не жаловался, не тянулся первым. Но взгляд его иногда задерживался на том, как королевы вылизывают котят, как делят дичь, сидя бок о бок, как кто-то шепчет что-то на ухо соплеменнику, и тот щурится от смеха. Змей отворачивался раньше, чем кто-либо успевал заметить. Ему не нужно было этого. Так он себе говорил. Но чем дольше он жил, тем тяжелее становилось верить собственным словам.

[indent]Он родился в сезон Зелёных листьев, когда река лениво несла тёплую воду. Из всего помёта выжил только он. Остальные котята родились слабыми и угасли один за другим, не дожив до первой луны. Мать, ещё не оправившаяся от потерь, прижимала единственного сына к животу так, будто боялась, что и его заберут звёзды. Стоило матери отлучиться хоть на миг, как из крошечной груди слепого комка шерсти вырывалось низкое, почти взрослое рычание, от которого даже другие королевы удивлённо поднимали головы.
[indent]Первые шаги Змейка сделал не к матери, не к теплу соплеменников, а к свету, бившему из входа в детскую, слепящему и манящему. Он поднялся на неокрепших лапах, качнулся, упал, больно ударившись носом о землю. Вокруг засмеялись котята. Змейка поднялся, отряхнулся и пошёл дальше, не обернувшись даже на встревоженный зов матери. С того мига упрямство стало его второй шкурой. Пока остальные котята гонялись за листьями и кувыркались в траве, он сидел на краю поляны, превратившись в серую статую, и смотрел на взрослых воинов. Мечтая о том, что совсем скоро он тоже станет "большим и сильным". К четырём лунам он уже мог бесшумно подобраться к спящей птице, к пяти впервые поймал мышь, тайком выскользнув за границу лагеря. Наказание было суровым, но мать, отчитывая его, не смогла скрыть гордости, уж слишком правильным был тот первый охотничий бросок.
[indent]В ученики Змеёныш вступил не как другие. Он не дрожал, не суетился, не озирался по сторонам в поисках поддержки. Наставник ему достался под стать — старый немногословный воин, покрытый шрамами, как кора старого дуба. Он не хвалил и не поощрял. Лишь бросал короткие замечания: «Слишком шумно», «Стойка слабая», «Повтори». И Змеёныш внимал каждому его слову. Снова и снова, пока лапы не стирались до мозолей, пока шерсть не вылезала клочьями, пока каждое движение не становилось рефлексом. Другие ученики собирались у ручья, делились страхами и победами, смеялись. Змеёныш же всё чаще оставался рядом с наставником, ловя каждое его слово, каждый короткий приказ. Незаметно для себя он стал относиться к старому воину как к отцу, которого у него никогда не было. Не смел признаться в этом даже себе, но готов был идти за ним куда угодно.
[indent]Ему было девять лун, когда по лагерю прошёл жёлтый кашель. Тяжёлая, липкая болезнь, от которой жар выедает силы, а горло сжимается так, что каждый вдох превращается в хрип. Мать слегла в сезон Голых деревьев, когда завывал ветер, а река покрывалась тонким льдом, она таяла на глазах. Змеёныш приносил ей влажный мох, согревал своим боком по ночам, сидел рядом, пока остальные спали, и слушал её дыхание, такое неровное, свистящее, чужое. Она умерла ночью. Тихо. Не позвав его, не разбудив. Змеёныш проснулся от того, что рядом стало слишком холодно, и понял всё раньше, чем успел дотронуться до её шкуры. Смерть матери — это был первый удар. Тяжёлый, но не последний.
[indent]Смерть не сломила Змеёныша, но что-то в нём затвердело. Он стал ещё молчаливее, ещё упорнее в тренировках. Наставник понимал это, потому гонял его до полного изнеможения, словно знал, что только усталость способна приглушить боль. Боевое крещение не заставило себя ждать. Змеёныш и наставник патрулировали границу, когда навстречу им вышел чужак — молодой, наглый, не сильно старше самого оруженосца. Он переступил метки с таким видом, будто имел на это полное право. Наставник оценил противника и коротким кивком отправил Змеёныша вперёд. Схватка вышла короткой, но жестокой. Чужак бросился первым, целясь в загривок, но Змеёныш ушёл в сторону и ответил ударом. Они сцепились, покатились по влажной земле, и враг успел полоснуть его по плечу, оставив рваный след. Боль обожгла, но лишь подстегнула. Змеёныш дождался, когда противник откроется, и вонзил когти в бок. Чужак взвыл, вырвался и бросился прочь, оставляя на земле клочья шерсти и кровь.
[indent]Первый шрам пришёл к нему раньше воинского имени. Посвящение прошло спустя несколько лун.